Н.Кеворкова

         КНЯЖНА МАРИЯ ВАСИЛЬЧИКОВА

           1917-1978





   Единственное ее произведение - дневник, ведшийся во время войны.

Сотни предшественников и современников придавались аналогичным

занятиям. Можно с уверенностью сказать, что потомки не побрезгуют

и будут исписывать страницу за страницей. Хотя последние

восемьдесят лет за такую привычку можно было с легкостью

схлопотать неприятностей. Хотя современным отрокам батюшки не

советуют. Хотя культура частной жизни выведена под корень - и

читатели возмущены, как мелки и обыдены впечатления, как

поверхностны наблюдения. Читают дневники Николая Романова

отпрыски заслуженных комсомольцев и не могут простить ни

чаепития с Мама в разгар беспорядков, ни купания в момент думского

кризиса, ни бесхитростных замечаний по поводу прочитанного из

программы нынешнего восьмого класса, в то время как страна ...

   Дневник, форма простейшая, бесценнее фотографии, горше

звукозаписи, крепче подсознания, хранит зыбкое существование

времени, отрицая его и буквой, и тем паче запятой. Все состарились,

подурнели, совершили множество глупостей, женились-развелись,

умерли, забыты, прокляты, оправданы, а на желтой странице скорые,

пониклые или скупые строчки образуют некое пространство, в

котором, невзирая ни на какие отмашки регулировщика, девочка

вертится перед зеркалом, мальчик мечтает об Африке, тот скучает

на приеме, этот вернулся с неудачной войны, охоты, революции,

пирушки, дуэли, саммита, драки... А на завтра им всем повезло.

   Юная русская аристократка провела дни войны в Берлине, работала

вместе с теми, кто пытался спасти Германию, ее друзья, близкие гибли

ежедневно, гибли на русском фронте, над Атлантикой, в соседнем

квартале - каждую ночь Берлин бомбили союзники. Не задолго до

смерти она согласилась отдать свой дневник издателям, но не

увидела его напечатанным, не услышала бури, которую он вызвал, не

узнала, что ее записи изучают как свидетельство.

   Ее семейное прозвище, сохранившееся за ней и во взрослой жизни,

было Мисси. Мария Васильчикова родилась за полтора месяца до

февральской революции в семье члена Государственной Думы.

Васильчиковы вели свою родословную с 14 века, пращуры служили по

дипломатической линии. Мать Мисси происходила из рода Вяземских.

Все перечисленное вполне тянуло на расстрел при большевиках.

Весной 19 года семья бежала.

   Детство Мисси провела во Франции. Для большей части русской

эмиграции это были голодные годы, полные неустроенности и

житейских бед, но никто не умел сносить лишения так легко, как

маленькая горстка русских беженцев, воодушевленных своей

несомненной причастностью к великому прошлому страны, впавшей в

варварство, как дети заболевают корью, как старики - слабоумием.

   Русские не принимали гражданства, не стремились

ассимилироваться и натурализоваться. Они радостно общались с

теми, кого им посылала судьба, поражая европейцев неустанностью

поисков родных и близких. Они хранили домашние и церковные

обычаи, вовлекая в их круговерть весь многонациональный круг

друзей. Русские эмигранты не страдали ксенофобией, не погружались

в мелочные дрязги и умели жить легко в обстоятельствах, годных

лишь для глубочайшего уныния.

   Мисси поражала "русскостью" - удивительной вдвойне, так как она не

знала и не помнила ни пейзажей, ни интерьеров. Английский язык был

языком ее семьи, на нем она думала, писала, шутила, разве что

молилась по-русски.

   Когда ей исполнилось 15 лет, семья переехала в Литву, где

находилось любимое имение ее отца. Следуя через Германию, Мисси

имела счастье наблюдать приход к власти Гитлера и нацистскую

истерию. Отторжение от идеологии и отвращение к эстетике

организованного безумия, раз пережитое, никогда не

пересматривалось. Судьба забросила ее в Берлин через семь лет.

   Литва стала для юной княжны ключом к утраченной родине. От

Европы Западной отличалось все: быт, климат, люди. Ее отца здесь

помнили по царской службе. Имитация родного гнезда, имитация

привычной, хотя и незнакомой жизни. Принятие французского

гражданства было равносильно переливанию крови, литовского -

донорская услуга. Дети взяли литовские паспорта, родители не

торопились.

   Мисси поступила на работу секретаршей в английское посольство.

Однако в 38 году она все бросила и уехала в Швейцарию, где умирал от

туберкулеза ее старший брат.

   Осенью 39 года началась война. Мисси и ее сестра Татьяна

оказались в Силезии, где гостили у друзей, сестра Ирина - в Риме,

родители и брат - в Литве, которую прибрали к рукам Советы. К счастью,

все Васильчиковы спаслись от цепких объятий НКВД. Отец семейства

медлил, наблюдал и, наконец, пошел через пограничный лес пешком с

провожатым из незлобивых и вороватых крестьян, не таивших обид

на барина. Мисси с восторгом отметила, что имущество ее отца отныне

состоит из пары носовых платков и бритвенных принадлежностей.

Бедные плохо мирятся с лишениями, а вот богатые лишения

встречают с достоинством. Царственный аскетизм редко встречается

и зачастую дразнит чернь сильнее понятной и желанной роскоши.

Проверено вековым опытом.

   Дневник начинается с января 40 года - с переезда в Берлин. Для русских

с литовскими паспортами и знанием языков Берлин предоставлял

шанс найти работу. Мисси взяли в Бюро радиовещания, а затем она

перешла в Информационный отдел Министерства иностранных дел.

Здесь она познакомилась с теми, кто организовал неудачное

покушение на Гитлера 20 июля 44 года. Их всех ожидала смерть.

   Мисси писала свой дневник на работе, в убежище, дома до и после

налетов, прятала написанные страницы, она изобрела тайную

скоропись, все больше рискуя и все меньше опасаясь. Часть

дневника так и не была извлечена из тайников, погибла в завалах,

оказалась зарытой на территории советской оккупации, но

поразительно много сохранилось. Если вспомнить, как

ожесточенно и методично бомбили Берлин, то спасение этого

уникального документа изумляет. Впрочем, удивительно и то, что в

стране тотального порядка под носом всамделишних службистов СС

русская на привилегированной работе, в рабочее время, за своим

служебным столом что-то писала и печатала. И ее начальник порой

восклицал:"Мисси, может быть Вы отвлечетесь от своего дневника и

мы займемся делом!"

   Многое она боялась доверить бумаге. Непостижимо, как она,

иностранка, оказалась так близко от чисто немецкого внутреннего

дела - в ней заговорщики угадывали созвучное стремление

прекратить тотальный кошмар, но и для них она оставалась

существом надмирным. Ее друг Адам фон Тротт, казненный за участие в

покушении на фюрера, заметил, что в этой девушке неизменно

присутствует та свобода, которая позволяет ей парить над всем и вся,

свобода, в которой четче иного проступает трагизм.

   Начиная дневник, Мисси замечала много смешного, нелепого,

дурацкого, но ход вещей не представлялся пока необратимым. Она

проказничала: на секретном бланке напечатала сообщение, что в

Лондоне мятеж, король повешен. Переводчица перевела, текст

собирались оглашать по радио. Собирала берлинские анекдоты по

поводу бегства Гесса в Англию. "Би-Би-Си сообщает: в ночь на

воскресенье германские министры больше не прилетали". " По

сообщению Верховного командования, Геринг и Геббельс все еще прочно

находятся в немецких руках". "Черчилль спрашивает Гесса: Так Вы

сумасшедший? - Нет, я лишь его заместитель". Подруга Мисси заметила,

что если так пойдет и дальше, то вскоре они вновь окажутся среди

своих...На фоне непрерывных розысков близких и друзей - среди

пленных по обе стороны фронта, среди убитых и раненных - обеды

(похлебка), устрицы (не по карточкам), танцы (запрещенные),

раздобывание шляпок (все прочее - по талонам), месячный вонючий

паек, унесенный взрывной волной, преступное принятие ванны в обход

запрета, вечеринки в бомбоубежищах. Приезжают люди с фронта,

рассказывают про замки и дворцы семьи: в Крыму все цело, в Литве -

разрушено. И вереница имен: Бисмарки, Клейнмихели, Бироны, Горчаковы,

Меттернихи, Витгенштейны... И постепенное осознание, что никто не

хочет спасения хорошей Германии и хороших немцев. Любая Германия, с

точки зрения союзников, должна быть повержена, раздавлена. И с

осознанием - приближение роковой даты неудачного покушения на

Гитлера, повлекшего истребления лучших немцев.

   Описание страшных дней июля 44 года Мисси удалось. Как сказал ей

Адам Тротт, он потерял все, а она, Мисси, все же только одно, пусть

самое любимое, дерево из дорогого ей сада... Мисси и ее отважная подруга

Лоремари пытались спасти сперва самих заговорщиков, проникли в

Гестапо, искали встреч с Герингом, пока одна актриса не объяснила им

всю бесполезность затеи, всякий день узнавали про аресты жен,

подруг, сестер, детей, младенцев, про пытки, про подробности суда и

жуткой казни. Везде она сталкивалась с людьми, проявлявшими

участие - и в Гестапо, и в полиции. Равно как и доносчиков,

осведомителей, доброхотов. Пытки и палачи наличествовали,

предательство отсутствовало во всей этой трагической были.

   Все было кончено. Мисси заболела от нервного перенапряжения. Над

ней замаячила отправка нв военный завод, смерть под бомбами. Отец,

догадывавшийся, но ни во что не посвященный, отдал ей семейную

реликвию - крест, который спас их пращура во время наполеоновского

нашествия...

    Мисси бежала в Вену, работала в военном госпитале, который

эвакуировали в Западную Австрию. Еще раз судьба спасла ее от встречи

с соотечественниками.

   Через год после войны Мисси вышла замуж за американского офицера.

Венчал молодых русский священник в католической часовне Вены.

Один из участников церемонии отметил позднее, что в этом

красивейшем таинстве приняли участие русские, англичане,

американцы и немцы - представители недавно воевавших на смерть

народов. Люди оказались выше политических и стратегических и

национальных и идеологических противостояний.

   Позднее муж Мисси Питер Харнден стал известным архитектором. Жили

они в Европе, преимущественно во Франции и Испании.

   Мисси перепечатала свой дневник, собрав его по кусочкам, и

двадцать лет не прикасалась к нему.

  В 1971 году Питер умер, Мисси переехала в Лондон. Брат и друзья,

знавшие о существовании рукописи, принялись уговаривать ее

напечатать. В 76 году она решилась, просмотрела написанное, заменив

звездочки на имена. Она не изменила ни строки в угоду спасения

чьей-либо репутации, не подправила и не подретушировала своего

восприятия событий в угоду современному взгляду на вещи.

   В 77 году смертельно больная Мария Васильчикова приехала в

Россию в качестве туриста. Она отыскала свой дом на Фонтанке, где

теперь располагался ДОСААФ. Ее любезно приняли, разрешили пройтись

по комнатам. Сохранилась даже та, где она родилась.

   Летом следующего года она умерла от лейкемии.

   Ее дневник вышел впервые в Англии в 84 году, переведен на многие

языки, в том числе и на русский с английского оригинала. Вышел он

стараниями ее брата Георгия, который прокомментировал те

исторические события, на фоне которых делались записи,

рассказал о судьбе тех, кто упоминается в книге: среди

непосредственного окружения Мисси мы увидим цвет германской

аристократии, членов королевских фамилий, которых Гитлер не

жаловал, дипломатов, заурядных берлинцев с их неоднозначными

реакциями на происходящее.

   Мисси увидела другую войну. Ту, которой не позволили проникнуть

ни в учебники, ни в речи по случаю юбилеев.

                                              НАДЯ КЕВОРКОВА